После просмотра «Кроликов» в день памяти Дэвида Линча (15.01) обсуждать не очень хотелось. Но мысли сделали в моей голове дыру, и наконец выстроились в небольшое эссе. Традиционно этот сюрреалистический ситком принято сравнивать с «Малхолланд драйвом» и «Внутренней империей». Пойду от обратного.

Кролики Дэвида Линча часто воспринимают как странный побочный продукт. Как упражнение, как веб-эксперимент, как нечто намеренно маргинальное по отношению к «большому кино». Но если всмотреться внимательнее, становится ясно: это не ответвление, а сгущение. Точка, в которой прежние фильмы перестают что-то объяснять и начинают просто существовать в своём окончательном виде. Если Синий бархат был историей о первом столкновении с тем, что прячется под благопристойной поверхностью мира, то «Кролики» уже не задаются вопросом «что там внизу». Они исходят из того, что внизу мы давно живём.

В «Синем бархате» пространство ещё сохраняет двойственность. Пригород сияет открыткой, как будто специально подчёркивая собственную хрупкость. Газоны, улыбки, правильные дома создают ощущение устойчивого порядка, за который можно держаться. Но камера Линча с самого начала неспокойна. Она тянется вниз, к земле, к трещинам, к телу, к уху, упавшему в траву. Образ жуков под газоном становится не просто шоковым жестом, а ключом ко всему фильму. Поверхность существует, но она питается тем, что скрыто. День возможен только потому, что ночь работает без перерыва.

В «Кроликах» эта поверхность больше не нужна. Линч словно отказывается от самой идеи фасада. Вместо пригорода остаётся комната, замкнутая и лишённая перспективы. Это не просто интерьер, а пространство без выхода, где нет ни улицы, ни внешнего мира, ни ощущения времени. Дождь за окном звучит как фон, как зацикленный шум, а свет напоминает телевизионную студию. Комната ощущается не как место жизни, а как внутренняя полость мира, в которой всё давно разобрано на функции и повторения. Если «Синий бархат» ещё показывал момент проникновения под газон, то «Кролики» начинаются уже после того, как этот шаг сделан и отступать некуда.

В раннем фильме люди ещё выглядят людьми. Их лица узнаваемы, их роли социально понятны. Но по мере развития истории становится очевидно, что эти лица легко меняют выражение, а роли трескаются при малейшем давлении. Влечение к насилию, к подглядыванию, к разрушению не является чем-то внешним по отношению к «нормальности». Оно встроено в неё и просто ждёт подходящей ситуации. Герой и антагонист различаются не сущностно, а стилистически. Один кричит, другой молчит, но оба смотрят в одну сторону.

В «Кроликах» эта стадия лиц уже пройдена. Персонажи сразу представлены как тотемные фигуры в человеческой одежде, своего рода маскот хаоса, и в этом нет гротескной насмешки. Скорее, это жест освобождения от необходимости притворяться. Кроличьи головы не маскируют сущность, они и есть форма существования. Здесь нет идеи «волка в овечьей шкуре», которого нужно разоблачить. Есть ощущение, что человеческое лицо давно стало таким же костюмом, как и любое другое, а потому больше не требуется. Осталась роль, набор реплик и движений, которые повторяются не по смыслу, а по инерции.

Это особенно заметно в том, как «Кролики» обращаются с сюжетом. В «Синем бархате» ещё сохраняется иллюзия расследования. Зрителю предлагают двигаться, задавать вопросы, искать разгадку. Но каждый ответ приносит не облегчение, а ощущение утраты. Знание не очищает, а делает соучастником. Чем больше понимаешь, тем меньше остаётся возможности сохранить дистанцию.

В «Кроликах» движение как таковое отменено. Здесь нет пути, нет точки назначения, нет развития. Реплики намекают на события, на страх, на некое происшествие, но эти намёки не складываются в последовательность. Они возвращаются, обрываются, повторяются. Слова теряют значение и приобретают ритм. Происходящее перестаёт быть рассказом и становится заклинанием. Это не история, которую можно пересказать, а состояние, в котором оказываешься и из которого невозможно выйти, не нарушив саму структуру происходящего.

Особую роль в этом состоянии играет смех. В «Синем бархате» зло звучит громко и телесно. Крик, дыхание, истерика подчёркивают его физическое присутствие. Насилие вырывается наружу, потому что не может быть сдержано. В «Кроликах» крика нет. Его место занимает записанный смех, который возникает не в ответ на шутку, а в моменты растерянности и тревоги. Этот смех не сопровождает действие, а перекрывает его. Он не даёт тишине случиться и не позволяет страху оформиться. Любая пауза тут же заполняется чужой, заранее заданной реакцией. В результате чувство оказывается не запрещённым, а заменённым. За персонажей и зрителя уже отреагировали.

Если «Синий бархат» показывает, как коллективное бессознательное пригорода время от времени прорывается наружу, нарушая иллюзию порядка, то «Кролики» изображают мир, где это бессознательное стало единственной формой существования. Здесь больше нет скрытого слоя, который можно было бы вскрыть. Всё уже на поверхности, но эта поверхность лишена смысла. Кроличья семья живёт в упорядоченном абсурде, где фразы, жесты и ритуалы повторяются просто потому, что другого языка больше не осталось. Это не люди, которым снится кошмар. Это кошмар, который научился говорить голосом ситкома и мечтает о привычной телевизионной форме.

Поэтому «Кролики» действуют так тревожно и так тихо. Они не пугают конкретным образом, насилием или событием. Они пугают тем, что не оставляют выхода. «Синий бархат» ещё позволяет зрителю отвести взгляд и сказать, что увиденное является исключением, изнанкой, ошибкой системы. «Кролики» лишают этой возможности. Они запирают в комнате и спокойно дают понять, что никакой другой версии мира не предусмотрено. Смех прозвучит не вовремя, аплодисменты заглушат любую попытку говорить всерьёз, а существование будет продолжаться в форме бесконечного эпизода без начала и конца. Не потому, что так задумано, а потому, что иначе этот мир уже не умеет.

И всё же в этом замкнутом мире остаётся нечто упрямо человеческое. Три кролика время от времени садятся на диван и прижимаются друг к другу. Без слов, без объяснений, просто потому, что рядом теплее. Это не спасение и не выход. Скорее жест, почти детский, почти инстинктивный. Когда нельзя изменить устройство мира, остаётся только сесть ближе. Не чтобы стало хорошо, а чтобы стало не так холодно. И в этом тихом сближении вдруг проступает то, чего не смогли вытеснить ни смех, ни ритуал, ни форма ситкома. Не смысл и не надежда, а простое присутствие другого. Тот самый момент, когда даже внутри кошмара возникает пауза, в которой можно выжить.

jjazzme, январь 2026